"Культура Критики": Введение к первому изданию. Часть 3
"Культура Критики": Введение к первому изданию. Часть 3
  • вс, 01/13/2013 - 00:33

Эволюционное происхождение европейского индивидуализма

 

Кевин Макдональд

 

Хотя есть много доказательств тому, что европейцы воодушевленно защищали свою культурную и этническую гегемонию в начале и середине 20-го века, их быстрый упадок поднимает вопрос о том, какие культурные или этнические характеристики европейцев сделали их восприимчивыми к интеллектуальным и политическим движениям, описываемым в КК? Обсуждение этого вопроса в КК фокусируется в основном на предложенной связи индивидуализма с относительно слабым этноцентризмом и сопутствующим моральным универсализмом – чертами, совершенно чуждыми иудаизму. В нескольких местах во всех трех моих книгах об иудаизме я развиваю аргумент о том, что европейцы являются относительно менее этноцентричными, чем другие народы и относительно более склонными к индивидуализму в противоположность этноцентрическим коллективистским социальным структурам, исторически гораздо более характерным для других человеческих групп, включая, что небезынтересно для данной дискуссии, еврейские группы. В этой части я углубляю и расширяю данное обсуждение.

 

 Фундаментальная идея заключается в том, что европейские народы высоко уязвимы перед вторжением сильно-коллективистских, этноцентрических групп, поскольку индивидуалисты обладают меньшей защищенностью против таких групп. Конкурентное преимущество сплоченной, тесно-взаимодействующей группы очевидно, и эта тема проходит красной линией через всю мою трилогию об иудаизме. Подобный сценарий предполагает, что европейские народы более склонны к индивидуализму. Индивидуалистические культуры демонстрируют незначительную эмоциональную привязанность к своим внутренним группам («ингруппам»). Личные цели являются первостепенно-важными, и социализация акцентирует важность самодостаточности, независимости, индивидуальной ответственности, и «самоактуализации» (Триандис 1991, стр. 82). Индивидуалисты более позитивно настроены в отношении незнакомцев и членов других групп, и с большей вероятностью социализируются и демонстрируют альтруистическое поведение в отношении чужаков. Люди в инидивидуалистических культурах слабее осознают границы между внешней и внутренней группами и, таким образом, не имеют высоко-негативных настроений в отношении членов внешней группы («аутгруппы»). Они часто не соглашаются с политикой ингруппы, демонстрируют незначительную эмоциональную привязанность или лояльность к своим ингруппам, и не разделяют чувство общей судьбы с другими членами своей группы. Оппозиция ко внешним группам обнаруживается и в индивидуалистических обществах, но эта оппозиция более «рациональна» в том смысле, что тенденция полагать всех членов внешней группы виновными выражена меньше, чем в коллективистских обществах. Индивидуалисты формируют слабые привязанности ко многим группам, в то время как коллективисты характеризуются интенсивной привязанностью и идентификацией с меньшим числом ингрупп (Триандис 1990, стр. 61). Таким образом, индивидуалисты относительно хуже приспособлены к межгрупповой борьбе, столь характерной для всей истории иудаизма.

 

 Исторически, иудаизм был гораздо более этноцентричным и коллективистским, чем типичные Западные общества. Я выдвигаю этот аргумент в «Обособленности и ее разочарованиях» (Макдональд 1998а, Глава 1) и, особенно, в «Народе, который должен жить один» (Макдональд 1994, Глава 8), где я предполагаю, что в ходе своей недавней эволюции, европейцы подвергались меньшей межгрупповой натуральной селекции, чем евреи и прочие ближне-восточные популяции. Эта гипотеза была изначально предложена Фрицем Ленцем (1931, стр. 657), предположившим, что, из-за суровой окружающей среды Ледникового периода, нордические народы эволюционировали в малых группах и развили тенденцию к социальной изоляции, а не к сплоченным группам. Эта перспектива не подразумевает, что северные европейцы характеризуются отсутствием коллективистских механизмов для межгрупповой борьбы, но она предполагает, что эти механизмы относительно менее развиты и/или требуют более высокого напряжения уровня межгруппового конфликта для своего запуска. 

 

Этот взгляд не противоречит экологической теории. В условиях неблагоприятной экологической обстановки, адаптации преимущественно направлены на преодоление враждебных факторов природной среды, а не на межгрупповую конкуренцию (Саусвуд 1977, 1981). В такой окружающей среде селекционное давление, способствующее развитию обширных родственных сетей и высоко-коллективистских групп, будет относительно незначительным. Эволюционные концептуализации этноцентризма акцентируют его полезность для межгрупповой конкуренции, но этноцентризм совершенно не важен для борьбы с физической средой, и такая среда не способствует развитию больших групп.

 

 Европейские группы являются частью того, что Буртон и соавторы (1996) называют Северной Евразийской и Приполярной культурной зонами. Эта культурная область происходит от охотников-собирателей, приспособленных к холодным, экологически неблагоприятным климатическим условиям. В таких климатах существует эволюционное давление на развитие моногамной семьи, с мужчиной, обеспечивающим пропитание и прочие ресурсы; подобная окружающая среда не способствует полигамии или большим группам на протяжении достаточно большого, эволюционно-значимого интервала времени. В таких условиях, стабильное поддержание отдаленных родственных связей является относительно сложным, и браки имеют тенденцию быть экзогамными (то есть межплеменными). Как обсуждается далее, все эти характеристики являются противоположностью тому, что обнаруживается среди евреев.

 

 Исторические доказательства свидетельствуют о том, что европейцы, и особенно северо-западные европейцы, как только их интересы стали защищены сильным централизованным правительством, относительно легко расстались с сетями дальнеродственных связей и коллективистскими социальными структурами. Действительно, по всему миру наблюдается общая тенденция к ослаблению дальнеродственных социальных сетей по мере роста централизованной власти (Александер 1979; Гольдсмит & Кункель 1971; Стоун 1977). Но в случае северо-западной Европы эта тенденция еще задолго до индустриальной революции породила уникальный западно-европейский стиль домашнего хозяйства – тип «простого домохозяйства». Простое домохозяйство основано на одной супружеской паре и их детях. Оно резко контрастирует с совместной семейной структурой, типичной для остальной Евразии, где хозяйство состоит из двух или более родственных семейных пар, обычно братьев со своими женами и детьми (Хайнал 1983). (Примером совместного хозяйства являются семьи патриархов, описанных в Ветхом Завете; см. Макдональд 1994, Глава 3). До индустриальной революции, простые домохозяйства Европы характеризовались уникальной системой трудоустройства молодых бессемейных людей в качестве слуг. Идти в услужение было характерно не только для детей бедных и безземельных, но и для детей крупных и успешных фермеров. В 17-м и 18-м веках, семейные люди обычно нанимали слуг в начале своего брака, до того, как их собственные дети могли выполнять эту роль, а затем, когда их дети вырастали и в домохозяйстве становилось слишком много свободных рук, родители отсылали своих детей служить в другие семьи (Стоун 1977). 

 

Подобные глубоко-укорененные культурные традиции привели к развитию высокого уровня неродственных взаимодействий в обществе. Этот обычай также свидетельствует об относительном недостатке этноцентризма, потому что люди принимали в свой дом неродственников, в то время как в остальной Евразии люди обычно предпочитали окружение из своих биологических родственников. Это значит, что генетическое сродство было менее важным в Европе, в особенности в северных регионах Европы. Уникальной чертой простого домохозяйства был высокий процент биологически-неродных людей в семье. В отличие от остальной Евразии, преиндустриальные общества северо-западной Европы не были организованы вокруг дальнеродственных отношений, и, как легко заметить, вследствие этого они были «подготовлены» к индустриальной революции и к современному миру в общем (9).

 

 Система простого домохозяйства является фундаментальной чертой индивидуалистской культуры. Индивидуалистская семья, будучи освобожденной от обязательств и ограничений, связанных с необходимостью поддерживать дальнеродственные связи, и от удушающего коллективизма, типичного для большей части остального мира, могла свободно преследовать свои собственные интересы. Моногамная семья, основанная на индивидуальном согласии и супружеской привязанности быстро вытеснила брак, основанный на родственных связях и стратегических рассчетах. (См. Главы 4 и 8, где обсуждается большая склонность западных европейцев к моногамии и браку, основанному на товарищеских отношениях и привязанности, а не на полигинии и коллективистских механизмах социального контроля и стратегического планирования семьи.)

 

 Эта относительно большая склонность к формированию простого домохозяйства вполне может быть обусловлена этническими факторами. В преиндустриальную эпоху, данная система домохозяйства обнаруживалась только в Нордической Европе: система простых домохозяйств характеризовала Скандинавию (кроме Финляндии), Британские острова, Нидерланды, германо-язычные регионы и Северную Францию. Во Франции, простое домохозяйство встречалось в областях, занимаемых германскими народами, жившими к северу от «вечной линии», проходящей от Сен-Мало на побережьи Английского канала до Женевы во франкофонной Швейцарии (Ладурье 1986). Эти регионы развили крупное сельское хозяйство, способное прокормить растущие городки и города, и именно этим они и занимались вплоть до агрокультурной революции 18-го века. Оно поддерживалось большим разнообразием умелых ремесленников в городах и большим классом пахарей, которые «владели лошадьми, медной посудой, стеклянными кубками и зачастую обувью; их дети были тостощекими и широкоплечими, и обутыми в маленькие туфли. Никто из детей не имел раздутых животов рахитиков Третьего мира» (Ладурье 1986, стр. 340). Северо-восток стал центром французской индустриализации и мировой торговли.

 

 Северо-восток также отличался от юго-запада по уровню грамотности. В начале 19-го века, в среднем 50% французов были грамотными, тогда как северо-восток страны был грамотен почти на 100%, и эти различия были заметны по меньшей мере с 17-го века. Более того, отмечались выраженные географические различия по росту: армейские записи показывают, что 18-м веке рекруты из северо-восточных районов были почти на 2 см выше. Ладурье отмечает, что разница в среднем росте между популяциями скорее всего была еще больше, поскольку в армию не могло попасть относительно большее число низкорослых мужчин из юго-западных регионов. В дополнение, Ласлетт (1983) и другие семейные историки отмечали, что тенденция в сторону экономически-независимой ядерной семьи была сильнее выражена на севере, в то время как противоположная тенденция в направлении совместных семей усиливалась по мере движения к югу и востоку.

 

 Эти результаты не противоречат выводу о том, что географические вариации в семейных формах внутри Европы частично обусловлены этническими различиями. Из этих данных следует, что германские народы имеют большую биологическую тенденцию обладать набором признаков, предрасполагающими к индивидуализму – включая большую тенденцию к простому домохозяйству в силу естественного отбора, происходившего в течение продолжительного периода эволюции германцев на севере Европы в условиях ограниченных ресурсов. Похожие тенденции к экзогамии, моногамии, индивидуализму и относительно низкой роли дальнеродственных связей отмечались также и для Римской цивилизации (Макдональд 1990), снова наводя на мысль об этнической тенденции, в общем свойственной всем Западным культурам. 

 

 Имеющиеся данные свидетельствуют, что примерно 80% европейских генов происходят от людей, заселивших Европу 30-40 тысяч лет назад и, следовательно, переживших Ледниковый период (Сайкс 2001). Такого промежутка времени достаточно для того, чтобы неблагоприятная экология севера оказала мощное формирующее влияние на европейские психологические и культурные тенденции. Эти европейские группы характеризовались относительно слабыми сетями дальнеродственных связей, так что как только развивающиеся сильные централизированные государства стали способны гарантировать индивидуальные интересы, система простых домохозяйств быстро стала доминирующей. Простая структура семьи была усвоена относительно легко потому, что европейцы к этому времени уже обладали относительно сильной предрасположенностью к простой семье, происходящей из продолжительной эволюционной истории на севере Европы.

 

 Хотя различия внутри западно-европейской системы являются важными, они не нивелируют общее различие между Западной Европой и остальной Евразией. Несмотря на то, что тенденция к простому домохозяйству вначале возникла на северо-западе Европы, она быстро распространилась на все западно-европейские страны. 

 

 Вслед за основанием простого домохозяйства, свободного от опутывающих связей широкой родственной общины, один за другим относительно быстро проявились и остальные признаки Западной модернизации: ограниченные правительства, в которых индивидуумы обладают правами против государства; капиталистическое экономическое предпринимательство, основанное на индивидуальных экономических правах; моральный универсализм; и наука как индивидуальный путь поиска истины. Индивидуалистские общества развивают республиканские политические и научные институты, основанные на концепции максимально – проницаемых групп и возможности беспрепятственного отступничества, если нужды индивидуума не удовлетворяются. 

 

 Недавнее исследование, выполненное эволюционными экономистами, предлагает захватывающий инсайт в различия между индивидуалистскими и коллективистскими культурами. Важным аспектом этого исследоваяния является моделирование эволюции кооперации среди индивидуалистских народов. Фер и Гачтер (2002) обнаружили, что люди альтруистически наказывают отступников в «одношаговой» игре – игре, где участники взаимодействуют друг с другом только один раз и где, таким образом, прошлая репутация игроков не оказывает влияния. Такая ситуация моделирует индивидуалистскую культуру, потому что участники являются незнакомцами без родственных связей. Удивительной находкой стало то, что субъекты, которые делали наибольший вклад в публичные блага, имели тенденцию наказывать «эгоистических» индивидуумов, несмотря на то, что они не получали от этого никакой пользы. Более того, наказанные индивидуумы меняли свое поведение и делали более значительные пожертвования в последующих играх, даже несмотря на то, что они знали, что их партнерами будут не те, с кем они имели дело в предыдущих раундах. Фер и Гачтер предположили, что люди из индивидуалистских культур обладают эволюционно-обусловленной негативной эмоциональной реакцией на паразитизм, в результате чего они наказывают таких людей даже в ущерб себе - отсюда возник термин «альтруистическое наказание».

 

 По сути, Фер и Гачтер предлагают модель эволюции кооперации среди индивидуалистских народов. Их результаты в наибольшей степени применимы к индивидуалистским группам, потому что подобные группы не основываются на широких сетях дальнеродственных связей и поэтому в них чаще встречается отступничество. В общем, высокий уровень альтруистических наказаний более вероятно обнаружить среди индивидуалистских обществ, обществ охотников-собирателей, чем в обществах, основанных на дальнеродственных связях. Эти результаты в наименьшей степени применимы к еврейским или другим высоко-коллективистским группам, которые в традиционных обществах основывались на дальнеродственных отношениях, известных родственных связях, и повторных взаимодействиях среди родственников. В таких ситуациях, действующие лица знают людей, с которыми они взаимодействуют и предвидят будущие взаимодействия с ними, поскольку все они являются членами дальнеродственной сети, или, как в случае евреев, принадлежат к одной группе.

 

 Аналогично, в игре «ультиматум», один субъект («предлагающий») имеет сумму денег, эквивалентную двухдневной зарплате и должен сделать предложение второму индивидууму («респонденту»). Респондент может принять предложение или отказаться, и если предложение отвергается, то ни один игрок ничего не выигрывает. Как и в описанной выше игре о публичных пожертвованиях, целью этой игры является моделирование экономических взаимодействий между незнакомцами, так что игроки были анонимными. Хенрик с соавторами (2001) обнаружили, что две переменные, выплата за кооперацию и степень рыночного обмена, предсказывали предложения и отказы в этой игре. Представители обществ с уклоном в кооперацию и рыночный обмен делали самые большие предложения – результаты, интерпретированные как отражающие тот факт, что эти участники обладают значительным опытом в кооперации и привычкой делиться с незнакомцами. Это – индивидуалистские общества. С другой стороны, субъекты из обществ, где все взаимодействия осуществляются между членами семьи, в таких же анонимных условиях делали низкие предложения и производили наименьшие пожертвования в публичные блага. 

 

 Следовательно, европейцы в точности представляют собой группы, смоделированные Фером и Гачтером и Хенриком с соавторами: группы, в которых социальное взаимодействие осуществляется преимущественно с незнакомцами, а не с членами родственных сетей. Эти группы предрасположены к рыночным отношениям и индивидуализму. С другой стороны, еврейская культура происходит из культурной зоны Среднего Старого Мира, определяемой широкими сетями родственных связей и важностью семьи, включающей в себя дальних родственников. Подобные культуры склонны к такому характеру внутри- и межгрупповых контактов, когда кооперативные взаимодействия осуществляются между членами ингруппы, связанными родственными отношениями. 

 

Это наводит на завораживающую мысль о том, что для группы, намеревающейся обратить европейцев против самих себя, ключевым моментом является запустить сильную тенденцию европейцев к альтруистическому наказанию, убедив их в злонамеренности своих собственных соотечественников. Поскольку европейцы по сути являются индивидуалистами, то они с легкостью входят в состояние морального гнева против представителей своего же народа, если они воспринимают последних как социальных паразитов, заслуживающих морального порицания. Это является проявлением сильной европейской тенденции к альтруистическому наказанию, происходящей из их эволюционного прошлого как охотников-собирателей. При вынесении суждений, касающихся альтруистического наказания, относительное генетическое расстояние не имеет значения. Паразиты воспринимаются подобно незнакомцам в рыночной ситуации, т. е. они не имеют семейных или племенных связей с наказывающим индивидуумом. 

 

Таким образом, альтруистическое наказание является характеристической чертой современной Западной цивилизации: как только европейцы убеждаются, что представители их собственного народа являются морально-несостоятельными, они немедленно начинают использовать против них всевозможные методы наказания. Вместо того, чтобы рассматривать других европейцев как часть всеобъемлющего этноплеменного сообщества, соотечественники-европейцы воспринимались морально-ущербными и достойной мишенью для применения альтруистического наказания. Для европейцев, мораль индивидуалистична – нарушение паразитами общественных норм наказывается альтруистической агрессией. 

 

 С другой стороны, групповые стратегии, происходящие из коллективистских культур, таких как еврейские, являются иммунными к подобному маневру, поскульку родственные и групповые связи имеют приоритет над всем остальным. Мораль является относительной - морально то, что хорошо для группы. В таких группах отсутствует традиция альтруистического наказания, потому что эволюционная история этих групп вращалась вокруг взаимодействий родственников, а не незнакомцев (см. ниже).

 

 Следовательно, наилучшей стратегией по уничтожению европейцев для коллективистской группы, такой как евреи, была необходимость убедить европейцев в их собственной моральной несостоятельности. Основной темой КК является демонстрация, что это именно то, что еврейские интеллектуальные движения и сделали. Они представляли иудаизм как систему ценностей, морально-превосходящую европейскую цивилизацию, и европейскую цивилизацию как морально-несостоятельную и представляющую из себя хорошую мишень для альтруистического наказания. Из этого следует, что, как только европейцы станут убеждены в своей собственной моральной порочности, они уничтожат сами себя в приступе альтруистического наказания. Общее демонтирование культуры Запада и в конечном счете его кончина как этнической сущности произойдет в результате морального нападения, запускающего пароксизм альтруистического самоубийства. И именно отсюда следуют неустанные попытки еврейских интеллектуалов по продолжению идеологии морального превосходства иудаизма и его исторической роли как невинной жертвы, и, в то же время, их продолжающиеся нападения на моральные ценности Запада.

 

Таким образом, очевидно, что индивидуалистские общества представляют из себя идеальную среду для иудаизма как высоко-коллективистской стратегии с групповой ориентацией. Действительно, главная тема пятой главы – это Франкфуртская Школа Социальных Исследований, которая защищала радикальный индивидуализм среди не-евреев, при этом сохраняя очень сильную собственную приверженность иудаизму. Евреи получают выгоду от открытых, индивидуалистских обществ с отсутствующими барьерами для социальной мобильности, в которых люди воспринимают друг друга как индивидуумов, а не как членов групп; в которых интеллектуальный дискурс не контролируется институтами, подобными католической церкви (в которых евреи не доминируют); и в которых механизмы альтруистического наказания могут эксплуатироваться евреями с целью раскола не-еврейского большинства. И именно поэтому, кроме отдельных периодов, когда евреи служили посредниками между этнически-чужеродными элитами и коренными популяциями, ближне-восточные общества были намного эффективнее западных в удержании евреев в безвластном состоянии, в котором они не представляли собой значительной угрозы (см. Макдональд 1998а, Глава 2).


Related Posts

About author

Аватар пользователя admin