"Культура Критики": Введение к первому изданию. Часть 2
"Культура Критики": Введение к первому изданию. Часть 2
  • вс, 01/13/2013 - 00:31

Упадок этнического сознания среди американцев европейского происхождения

Кевин Макдональд

Перевод Романа Фролова

От редактора - в Русском переводе "Культуры Критики" Кевина Макдональда отсутствует "Введение к первому изданию", содержащее много важной информации, представляющей значительный интерес для Русских читателей, и последняя, заключительная глава книги. Недостающие части будут переводиться и выкладываться по частям на нашем сайте.

 

Упадок этнического сознания среди европейских народов является фундаментальным фактором в трансформации Соединенных Штатов в результате массивной не-европейской иммиграции. Сравнение иммиграционных дебатов 1920-х с дебатами 1950-х и 1960-х представляет собой захватывающее занятие. Рестрикционисты 1920-х без смущения отстаивали право американцев европейского происхождения на ту землю, которую они завоевали и заселили. Было множество утверждений этнического интереса – о том, что народы, колонизировавшие эту страну и создавшие в ней политическую и экономическую культуру, имеют право сохранить страну в своей собственности. Примеры подобного морального самоутверждающего нативизма (даже само это слово в наше время несет в себе патологический отзвук) можно найти в заявлениях Вильяма Н. Вайля, представителя от штата Колорадо [Палаты Представителей Конгресса США – прим. пер.] и выдающегося рестрикциониста, цитируемого в Главе 7 КК.

Но уже к 1940-м, и тем более к 1960-м, было совершенно невозможным делать подобные заявления и не быть заклейменным не просто расистом, но интеллектуальным неандертальцем. Действительно, Бендерский (2000) пишет, что подобная риторика становилась все более невозможной в 1930-х. Можно видеть изменения в карьере расового теоретика Лотропа Стоддарда, автора таких книг, как "Вздымающаяся цветная волна против превосходства белого мира" (The Rising Tide of Color Against White World Supremacy), и многочисленных статей для газет и журналов, таких как Collier’s, Forum, и Saturday Evening Post. Стоддард полагал евреев народом высокоинтеллигентным и расово-отличным от европейцев. Он также верил, что еврейский фактор был критическим для успеха большевизма. Однако к концу 1930-х он полностью перестал упоминать евреев в своих лекциях для Военного армейского колледжа. Боасианская революция в антропологии завершилась триумфом, и теоретики, верившие в то, что фактор расы является важным для объяснения человеческого поведения, превратились в маргинальные фигуры. Стоддард сам проделал путь от популярного и влиятельного писателя до скорее изгоя по мере того, как администрация Рузвельта готовила страну к войне с национал-социалистической Германией.

Еще одним признаком изменяющихся настроений в отношении евреев стала реакция на замечания Чарльза Линдберга в Дес Мойнсе, штат Айова, накануне вступления США во Вторую мировую войну. Защита невмешательства Линдбергом происходила не только из его ужаса перед разрушительной силой современного оружия – результатом чего, как он предвидел, будет саморазрушение европейской культуры, но также из его веры в то, что вторая европейская война станет самоубийственной для собственно белой расы. В статье, опубликованной в популярном издании в 1939 году, вскоре после начала Второй мировой войны, он сказал, что это война - «среди доминантных людей за власть, слепую, ненасытную и самоубийственную. Западные нации снова в состоянии войны, войны, вероятно, более обессиливающей, чем любая из прошлых войн; войны, в которой белая раса обречена потерпеть поражение, а другие обречены выиграть; войны, которая запросто может ввергнуть нашу цивилизацию в новые Темные Века, если ей вообще удастся выжить» (Линдберг 1939, стр. 65).

Линдберг верил, что для продолжения доминирования над другими расами и чтобы остановить неисчислимые легионы не-белых, которые являются подлинной долговременной угрозой, белые должны объединиться. Линдберг не был Нордистом. В течение длительного времени он вынашивал идею, что Россия должна стать белым бастионом против Китая на Востоке. Он пропагандировал расовый альянс среди белых, основанный «на Западной Стене расы и оружия, которая способна сдержать как Чингисхана, так и инфильтрацию низшей крови; воздвигнутую на английском флоте, германской авиации, французской армии, [и] американской нации» (стр. 66). Однако Советский Союз при коммунистах был отвратителен: «Я говорю вам, что я сто раз предпочту увидеть мою страну в союзе с Англией, или даже Германией со всеми ее недостатками, чем с жестокостью, безбожием, и варварством Советской России. Каждый гражданин Америки, каждый христианин и каждый гуманитарий в этой стране обязан сопротивляться альянсу между Соединенными Штатами и Россией» (Берг 1999, стр. 422). Совершенно ясно, что Линдберг рассматривал зверства, учиненные Советской Россией, как намного более чудовищные, чем совершенные нацистской Германией.

В своей знаменитой речи от 11 сентября 1941 года, Линдберг утверждал, что евреи являются одной из главных сил, пытающихся втянуть США в войну, вместе с администрацией Рузвельта и британцами. Линдберг отметил, что еврейскую реакцию на нацистскую Германию можно понять, учитывая преследования, «достаточные, чтобы сделать врагом любую расу». Он утверждал, что от евреев происходит «величайшая опасность для этой страны, из-за большой доли их собственности и влияния в нашем кинематографе, нашей прессе, нашем радио, и нашем правительстве». И, наиболее противоречиво, он заявил, «Я говорю, что лидеры как британской, так и еврейской рас, в силу причин, насколько понятных с их точки зрения, настолько же нежелательных с нашей; в силу причин, которые являются не-американскими, желают втянуть нас в войну» (Берг 1999, стр. 427).

Речь Линдберга была встречена потоком оскорблений и ненависти, беспрецедентным в американской истории в отношении публичной фигуры. За одну ночь Линдберг превратился из культурного героя в морального парию. Хотя еврейское влияние в средствах массовой информации и правительстве было настолько же сложно измерить в то время, как и сегодня, но оно без сомнения было значительным, и озабоченность этим влиянием составляло часть анти-еврейского сентимента того времени. В буклете, опубликованном в 1936 году, редакторы журнала Fortune пришли к выводу, что главными источниками еврейского влияния в прессе были еврейский контроль двух основных радиосетей и кинематографические студии Голливуда (редакторы Fortune 1936). Они заключили, что «самое большее, половина средств влияния на общественное мнение и вкусы публики в Америке находятся в еврейских руках» (стр. 62) – весьма примечательное число, учитывая, что евреи составляли примерно 2-3% населения [США] и большинство евреев были иммигрантами первого или второго поколения. Короткий список еврейской собственности или управления крупнейшими средствами массовой информации в тот период включал New York Times (наиболее влиятельная американская газета, принадлежавшая семье Сульзбергер), New York Post (Джордж Бэкер), Washington Post (Юджин Мейер), Philadelphia Inquirer (М. Л. Анненберг), Philadelphia Record и Camden Courier-Post (Дж. Дэйвид Стерн), Newark Star-Ledger (С. Ай. Ньюхауз), Pittsburg Post-Gazette (Пол Блок), CBS (ведущая радиосеть, принадлежавшая Вильяму Пэйли), NBC (возглавляемая Дэйвидом Сарноффом), все крупнейшие кинематографические студии Голливуда, Random House (самое влиятельное и важное книжное издательство, владелец Беннетт Церф), и доминантное положение в популярной музыке (2). Радиокомментатор Волтер Винчелл, чья слушательская аудитория включала десятки миллионов и кто конкурировал с Бобом Хоуп за титул наиболее популярного радиоведущего, верил, что оппозиция интервенции «была бессознательной, некой формой измены» (Габблер 1995, стр. 294). Винчелл, «знаменосец интервенционизма», был евреем. В тот период он поддерживал тесные связи с Антидиффамационной лигой (АДЛ), предоставлявшей ему информацию о деятельности изоляционистов и сторонников нацистов, которую он потом использовал в своих репортажах и газетных статьях (Габлер 1995, стр. 294-298).

Не является секретом, что кинематографическая индустрия действительно вела пропаганду против Германии и за вступление Америки в войну. В мае 1940 года, студия Warner Brothers протелеграфировала Рузвельту, что «лично мы хотим сделать все, что в нашей власти внутри кинематографической индустрии, чтобы, используя говорящий экран, показать американскому народу все величие того дела, ради которого свободные народы Европы идут на столь огромные жертвы» (Габлер 1988, стр. 343). Позже, в 1940 году, Джозеф П. Кеннеди потребовал от голливудской кинематографической элиты прекратить пропаганду войны и выпуск анти-нацистских фильмов, пригрозив опасностью роста антисемитизма. Непосредственно перед речью Линдберга в Дес-Мойнсе, сенатор Джеральд Най заявил, что рожденные за рубежом владельцы голливудских студий «демонстрируют яростную враждебность в отношении развития определенных событий за рубежом» (Габлер 1988, стр. 344-345). Представители кинематографической индустрии, осознав, что у них есть поддержка рузвельтовской администрации, аггрессивно защищали свою деятельность по «просвещению Америки о национальной угрозе» (3).

В одной из своих лекций для Военного армейского колледжа США, гарвардский историк Вильям Лангер заявил, что растущее отрицательное настроение публики в отношении нацистской Германии вызвано «еврейским влиянием» в средствах массовой информации:

«Необходимо принять тот факт, что некоторые из наиболее влиятельных американских газет находятся под еврейским контролем, и, я полагаю, если бы я был евреем, то я бы воспринимал нацистскую Германию так же, как ее воспринимают евреи, что совершенно неизбежно привело бы к специфическому акцентированию новостей. Например, когда я читаю Нью-Йорк Таймс, мне становится совершенно очевидно, что каждое маленькое несчастье, а, в конце концов, в стране с 70-ти миллионным населением ежедневно происходит много маленьких несчастий, представляется читательской аудитории как значительное событие. События же положительного характера преуменьшаются или высмеиваются. Так, тонко и незаметно, у публики культивируется образ, что в немцах нет совершенно ничего хорошего». (Бендерский 2000, стр. 273)

Примечательно, что Chicago Tribune была «осмотрительна в отношении еврейского вопроса», несмотря на персональные сентименты Роберта Маккормика, не-еврейского издателя Tribune, о том, что евреи были важной причиной американской анти-германской политики (Бендерский 2000, стр. 284). Все это говорит о том, что обеспокоенность о власти евреев – вполне возможно, обеспокоенность о негативном влиянии на доход от рекламы (см. Editors of Fortune 1936, стр. 57), была актуальной для Маккормика. Подводя итог, представляется разумным согласиться с Линдбергом, что еврейское влияние в средствах массовой информации в тот период было значительным. Конечно, это не значит, что евреи доминировали в СМИ, или что другие влияния были незначительными.

Представляется интересным, что офицеры американской армии часто беспокоились о том, что анти-германские настроения Рузвельта возникли под влиянием его советников-евреев – Самуэля И. Розенмана, Феликса Франкфуртера и Генри Моргентау-младшего (Бендерский 2000, стр. 274), и они опасались, что еврейские интересы и британцы втолкнут Соединенные Штаты в войну с Германией. Как Франкфуртер, так и Моргентау были сильно-самоидентифицированными евреями и эффективными адвокатами еврейских интересов в администрации Рузвельта. Моргентау активно продвигал сионизм и благосостояние еврейских беженцев (Бендерский 2000, стр. 333ff, 354ff). Оба поддерживали американское участие в войне против Германии, а Моргентау получил известность как сторонник чрезвычайно сурового обращения с немцами во время и после Второй мировой войны.

Более того, нет никаких сомнений в том, что евреи были способны оказать значительное влияние на специфические политические вопросы того периода. Например, сионистские организации оказывали огромное давление на правительство (Бендерский 2000, стр. 325). Во время Второй мировой войны они использовали «громкую дипломатию» (стр. 326), организуя тысячи ралли, обедов со знаменитостями (предоставляя ведущие роли симпатизирующим не-евреям), почтовые кампании, собрания, лоббирование; угрозы газетам, публикующим «неправильные» статьи; использование пропагандистских статей под видом новостей; давая деньги политикам и знаменитостям-не-евреям, таким как Вилл Роджерс, в обмен на их поддержку. К 1944 году «тысячи не-еврейских ассоциаций принимали про-сионистские резолюции» (стр. 326). В 1944 и Республиканская, и Демократическая платформы включали сильные про-сионистские пункты программы, хотя в то время сильными противниками создания еврейского государства были как Государственный Департамент, так и Департамент Войны (стр. 328).

Тем не менее, каким бы ни был уровень еврейского влияния в СМИ в этот период, комментаторы обычно сосредотачивали внимание на осуждении кажущегося следствия из речи Линдберга, заключавшегося в том, что еврейские интересы являются «не-американскими». Я полагаю, что заявление Линдберга могло бы быть скорректировано редактором, знающим толк в публичных делах, без ущерба для намерений Линдберга, например, следующим образом: «Еврейские интересы не являются идентичными интересам большинства других американцев», или «Еврейские интересы не идентичны интересам нашей страны в целом.» Однако, я сомневаюсь, что подобные изменения могли бы смягчить последовавший поток ненависти. Те простые факты, что подавляющее большинство американских евреев были за вмешательство и что евреи действительно имели значительное влиняние на общественное мнение и социальную политику, перестали быть относящимися к делу. Как сказал сам Линдберг, выбор был «позволить или нет втянуть свою страну в совершенно катастрофическую войну из-за отсутствия храбрости поименно назвать группы, ведущие твою страну в войну – рискуя быть названным «антисемитом» просто за их наименование» (перефразировано Анной Морроу Линдберг, 1980, стр. 224; выделено как в тексте). Америка вступила в эру, в которой простое обсуждение еврейских интересов стало абсолютно морально неприемлимым. Мы до сих пор живем в этой эре (4).

Представляется полезным рассмотреть в некоторых деталях ту «Ниагару ругательств», которая обрушилась на Линдберга,  (Берг 1999, стр. 428). Он был осуждаем практически всеми ведущими СМИ, Демократами и Республиканцами, протестантами и католиками, и, конечно же, еврейскими группами. Многие, включая секретаря президента, сравнившего речь Линдберга с нацистской риторикой, обвиняли его в том, что он является Наци. Рейнхолд Найбур, выдающийся протестантский лидер (см. ниже), воззвал к организации Линдберга, «Америка Прежде Всего», «отстраниться от позиции Линдберга и очистить свои ряды от тех, кто возбуждает расовые и религиозные трения в этой стране» (Берг 1999, стр. 428). «Америка Прежде Всего» официально заявила, что ни Линдберг, ни организация не являются антисемитскими.

Реакция жены Линдберга, Анны Морроу Линдберг, является особеннно интересной, потому что она иллюстрирует силу морального отвращения смешанного с лицемерием, в которое немедленно погружалось любое публичное обсуждение еврейских интересов.

«11 сентября 1941 года:

Затем [он произнес] свою речь – погрузив меня в черное уныние. Он называет «агитаторов войны» - в основном британцев, евреев и администрацию [Рузвельта]. Он делает это честно, сдержанно, без ожесточения и злости – но я ненавижу, когда он вообще упоминает евреев. Потому что меня ужасает какой будет реакция. Больше никто  не упоминает этот субъект вслух (хотя в душе многие кипят от злости и нетерпимости). Ч. [Чарльз], как обычно, должен нести ношу искренности и открытости. То, что он произносит на публике, отнюдь не является нетерпимым, или подстрекательским, или ожесточенным; это просто то, что он говорит в приватной обстановке, в то время как другие мягкоречивые и осторожные люди, говорящие в узком кругу ужасные вещи, никогда не отваживаются быть на публике такими же честными, как он. Они не желают расплачиваться за свои слова. А цена чудовищна. Заголовки запылают «Линдберг нападает на евреев». Его обзовут антисемитом, наци, поклонником Фюрера и т. д. Я едва могу это выносить. Поскольку он умеренный...

13 сентября 1941 года:

На него нападают со всех сторон – Администрация, группы давления, и евреи, как будто [он] теперь открытый нацист, последователь нацистской доктрины.

14 сентября 1941 года:

Я не в состоянии объяснить свое отвращение к чувствам, обоснованным логикой. Происходит ли это от моего недостатка храбрости перед лицом проблемы? Или от недостатка дальновидности и проницательности? Или же моя интуиция основана на чем-то глубоком и веском?

Я не знаю и я всего-лишь очень обеспокоена, что огорчает его. Моя вера в него как личность безгранична – в его честность, его храбрость, его неотъемлемую добродетель, справедливость, и доброту – его благородство... Как же тогда объяснить мое глубокое чувство горя о том, что он делает? Если то, что он сказал, является истиной (и я склонна думать, что это так), почему нельзя об этом говорить? Он наименовал группы, выступающие за войну. Никто не возражает упоминанию британцев или Администрации. Но произнести «еврей» является не по-американски – даже если это сделано без ненависти или даже критицизма? Почему? Потому что это выделяет их как группу, создавая почву для антисемитизма... Я скажу так – я предпочитаю видеть эту страну в войне, чем сотрясаемую насильственным антисемитизмом. (Потому что мне кажется, что то, во что превращается человек, обуянный и отдавшийся во власть инстинкту преследования евреев, гораздо хуже того, в кого человек превращается на поле боя.)

15 сентября 1941 года:

Шторм усиливается. «Америка Прежде Всего» в смятении... Его проклинают все без исключения умеренные... Евреи требуют от него взять свои слова назад... Я чувствую, что это – начало боя и последующего одиночества и изоляции, каких мы до сих пор не ведали... Ведь я намного сильнее его привязана к мирским вещам, и не желаю терять друзей, популярность и т. д., и не хочу еще большей критики и холода и одиночества.

18 сентября 1941 года:

Смогу ли я вообще теперь делать покупки в Нью-Йорке? На меня всегда смотрят – но теперь будут смотреть с ненавистью, я буду ходить по проходам [супермаркетов] ненависти!» (5) (А. М. Линдберг 1980, стр. 220-230; выделено как в тексте).

Из этих комментариев возникает несколько вопросов. Анну Морроу Линдберг ужасает необходимость ходить по «проходам ненависти», ужасает возможность потерять своих друзей, ужасает будущее парии там, где ее идолизировали как жену наиболее популярного человека Америки. Хотя она и согласна с истинностью сказанного ее мужем, и с его добрыми намерениями, но она полагает, что это должно было остаться несказанным, и она не рассуждает о несправедливости обвинений, выдвинутых против ее мужа, в особенности против клейма «нациста». Правда не является защитой, если она ведет к морально-неприемлимым действиям, и применение тактики очернения и запятнания оправданно и понятно, если цель морально-одобряема. Жена Линдберга полагает, что даже катастрофическая война, в которой могут погибнуть сотни тысяч американцев (и которая, как верил ее муж, может привести к разрушению европейской культуры и белой расы) является более предпочтительной, чем вспышка насильственного антисемитизма. Моральное достоинство американцев является более важным, чем выживание их как нации или народа. И все потому, что Линдберг просто заявил, что евреи как группа имеют интересы, которые отличаются от интересов других американцев. Выучив этот урок, американские политики скорее всего осознали, что даже рациональные, интеллигентные и гуманные дискуссии о еврейских интересах находятся за гранью дозволенного обсуждения. Евреи как группа не имеют интересов, о которых можно сказать, что они находятся в конфликте с интересами любой другой группы американцев.

Ко времени речи Линдберга, евреи не только занимали выдающееся положение в американских СМИ, но они, при помощи интеллектуальных и политических движений, обсуждаемых в КК, захватили позиции интеллектуального и морального превосходства. Не просто еврейские интересы оказались за пределами цивилизованной политической дискуссии, но также и заявления о существовании специфических европейских этнических интересов стали непозволительными. Такие утверждения вступали в конфликт с боасианской догмой, что генетические различия между народами являются тривиальными и не относящимися к делу; они противоречили марксистским убеждениям о равенстве всех людей и марксистской вере в то, что национализм и утверждение своих этнических интересов является реакционным; а в контексте психоанализа и деятельности Франкфуртской Школы подобные притязания представлялись как безошибочный признак психопатологии; а в будущем, усилиями Нью-Йоркских Интеллектуалов и неоконсерваторов, разбрызгивавших фрагменты этих идеологий с помощью наиболее престижных академических и медиа-институтов общества, они будут представляться как бормотание сельских мужланов. Действительно, возможно, что были и другие силы, способствовавшие вытеснению нативистского мировоззрения к самым границам политической и интеллектуальной сферы – Готтфрид (2000) указывает на либеральный протестантизм и рост управленческого государства, но эффективность любого из этих влияний не представляется возможным понять в присутствии описываемых в этой книге еврейских движений.

Восход лишенной этнической идентичности не-еврейской управленческой элиты, которая отвергает традиционные культурные институты – как видно на примере бывшего президента Билла Клинтона или нынешней сенатора Хиллари Клинтон – элиты, переплетенной с критической массой этнически-сознательных евреев и других этнических меньшинств, является колоссально-важным фактом нашей современной политической жизни. Хотя мое утверждение о том, что еврейские интеллектуальные и политические движения были необходимым фактором для восхода такой элиты к ее нынешнему господству, сложно подтвердить однозначно (в той же самой мере, насколько сложно подтвердить любые другие причинные гипотезы подобного рода), оно является вполне совместимым с тезисами других исследователей, в особенности с трудом Д. А. Холлингера (1996) «Наука, евреи и секулярная культура: Исследования американской интеллектуальной истории середины 20-го века» и Карла Деглера (1991) «В поиске человеческой природы: Упадок и возрождение дарвинизма в американской социальной мысли».

Восхождение такой лишенной этнической идентичности элиты отнюдь не является неизбежным следствием модернизации или какой-либо еще известной мне силы. Подобные не-этнические управленческие элиты являются уникальной чертой европейских или произошедших от европейских обществ. Такие элиты не обнаруживаются больше нигде в мире, включая высокоразвитые нации, такие как Япония и Израиль, или неразвитые нации Африки и других частей света. Более того, исследуемые здесь культурные сдвиги также произошли в традиционно-католических странах, таких как Франция и Италия, где протестантизм не имеет никакого влияния. Франция в особенности была чрезвычайно открытой для не-европейской иммиграции и ее интеллектуальная жизнь была подвержена сильнейшему воздействию со стороны движений, обсуждаемых в КК. И наоборот, есть много примеров, где протестантизм мирно уживался с национализмом и этноцентризмом и даже рационализировал их.

Развитие теорий о том, почему Западные культуры представляют собой столь плодородную почву для теорий и движений, обсуждаемых в КК, является очень полезной областью исследований. Полезно взглянуть на то, каким образом европейцы в США воспринимали сами себя сто лет назад (6). Американцы европейского происхождения считали себя частью культурного и этнического наследия, простирающегося в прошлое ко времени основания страны. Англо-саксонское наследие Британских островов находилось в центре этой само-концепции, но и американцы немецкого и скандинавского происхождения также полагали себя частью этого этнического и культурного наследия. Они разделяли большую гордость за свои достижения. Они покорили обширную территорию и достигли значительного экономического прогресса. Они рассматривали себя как создателей цивилизации на строгом моральным основанием – страну фермеров и малых предпринимателей, развившуюся в мировую экономическую державу. Они верили, что их цивилизация была продуктом их собственной уникальной изобретательности и умений, и они верили, что она не выживет, если другим народам будет дозволено играть в ней слишком большую роль. Они воспринимали себя как носителей положительных личностных качеств, таких как храбрость перед лицом опасности, уверенность в своих силах, изобретательность и смекалка, оригинальность и честная игра – те самые добродетели, которые позволили им покорить дикий мир и превратить его в продвинутую цивилизацию.

Американцы конца 19-го века взглянули на мир и увидели, что их общество превосходит все остальные. Они видели себя и другие европейские общества пожинающими плоды политической и экономической свободы, в то время как остальной мир страдал как и во времена изначальные – деспотизм Азии, варварство и примитивизм Африки, и экономическая и политическая осталость России и Восточной Европы.

Они видели себя христианами и полагали христианство неотъемлемой частью социальной ткани и образа жизни своего общества. Христианство рассматривалось ими как основа морального фундамента общества, и угроза христианству воспринималась как угроза обществу в целом. Когда эти люди вспоминали свое прошлое, они видели «простой и безопасный мир разделяемых всеми ценностей и поведения» (Бендерский 2000, стр. 6) – мир культурной и этнической однородности. Они обладали сильным чувством семейной гордости и региональной идентификации: у них были глубокие корни в тех местах, где они родились и выросли. Они не думали о Соединенных Штатах как о марксистском аду борющихся социальных классов. Вместо этого, они полагали свою страну миром гармонии между социальными классами, в котором верхние слои общества, хотя и заработали свои позиции, но тем не менее имеют определенные обязательства перед низшими социальными классами.

Начало 20-го века было также наивысшей точкой дарвинизма в социальных науках. Мнение о существовании важных различий между расами – о том, что расы различаются в интеллекте и моральных качествах, было тогда наиболее широкораспространенным. Расы не просто отличались друг от друга, но, более того, они состязались между собой за господствующее положение. Как описывается во второй книге данной трилогии, «Обособленность и ее разочарования» (Макдональд 1998а), такие идеи были частью обыденной обстановки интеллектуальной жизни – повсеместно распространенными как среди евреев, так и не-евреев.

Тот мир исчез. Рост еврейского могущества и демонтирование специфически-европейской природы Соединенных Штатов – вот настоящие темы «Культуры Критики». Война с целью уничтожения специфически-европейской природы США велась на нескольких фронтах. Основной удар еврейского активизма против европейской этнической и культурной гегемонии был сфокусирован по трем критическим источникам власти в Соединенных Штатах: академическому миру знаний в социальных и гуманитарных науках; миру политики, в котором решались вопросы иммиграционной социальной политики и другие этнические проблемы; и миру средств массовой информации, который предлагал публике «способы видения мира». «Культура Критики» детально исследует первые два из них.

На интеллектуальном уровне, еврейские интеллектуалы вели сражение против идеи о существовании рас вообще и против идеи о биологическом происхождении межрасовых различий в интеллекте и культуре. Еврейские активисты также были острием движения, определявшего Америку как набор абстрактных принципов, а не этно-культурную цивилизацию. На уровне политики, еврейские организации возглавили движение за неограниченную иммиграцию в США всех народов мира. Еврейские организации также сыграли ключевую роль в продвижении интересов других расовых и этнических меньшинств, и возглавили легальные и административные усилия по удалению христианства из публичной сферы.

Первым павшим бастионом старой американской культуры стали элитные академические институты и, в особенности, университеты Лиги Плюща. Трансформация профессорско-преподавательского состава шла полным ходом в 1950-х, и к началу 1960-х она была по большей части завершена. Новая элита была чрезвычайно непохожей на прежнюю. Разница заключалась в том, что старая протестантская элита не находилась в состоянии войны со страной, над которой она доминировала. Старая протестантская элита была богаче и образованней, чем публика в общем, но мировоззрения общества и элиты по большому счету совпадали. Они полагали себя христианами и европейцами, и не видели необходимости в радикальных социальных изменениях.

Сейчас все очень по-другому. С шестидесятых годов прошлого века враждебная, неприятельская элита заняла доминирующее положение в интеллектуальном и политическом дебате. Эта элита почти инстинктивно испытывает отвращение к традиционным институтам европейско-американской культуры: ее религии, традициям, манерам и сексуальным предпочтениям. По словам одного комментатора, «Сегодня элита презирает нацию, которой она правит» (Герлернтер 1997). Подходящими примерами являются комментарии Стефана Стейнлайта об иммиграционных ограничениях 1924-1965 годов (см. выше) и «Еврейская угроза» Джозефа Бендерского, опубликованная издательством Basic Books (2000). Бендерский рисует исчезнувший мир гордых и уверенных европейцев, осознанно намеревавшихся сохранить контроль над Соединенными Штатами. Авторское чувство интеллектуального и морального превосходства и презрение автора к его северно-европейским подданным сочится практически с каждой страницы. Эта книга представляет собой триумфалистскую историю, написанную членом группы, победившей в интеллектуальных и политических войнах 20-го века.

Фундаментально, эта «неприятельская элита» является элитой, доминируемой евреями, и именно ее происхождение и основные линии влияния описываются в КК. Возникновение этой враждебной элиты является одним из аспектов конкуренции между евреями и не-евреями, а ее результатом станет долговременный спад гегемонии европейцев в США и по всему миру.

Хотя европейские народы меньше склонны к этноцентризму и больше – к моральному универсализму и индивидуализму (см. ниже), они не сдались без боя перед лицом надвигающегося культурного и демографического затмения. Мне не известны доказательства какого-либо внутреннего саморазрушения среди белых англо-саксонских протестантов, но есть множество доказательств того, что их активное сопротивление было превзойдено еврейскими движениями, обсуждаемыми в КК. Например, «Еврейская Угроза» Бендерского (2000) описывает сильное сопротивление упадку европейской гегемонии среди офицеров армии США в период от Первой мировой войны до эры Холодной Войны и показывает, что похожие настроения в то время были широко распространены среди публики. Но их сопротивление было обнулено упадком в интеллектуальном основании европейской этнической гегемонии и политическими событиями, которые они были не в состоянии контролировать, такие как закон об иммиграции 1965 года. В конце концов, закон 1965 года был принят, потому что он афишировался как не больше чем моральный жест, который не будет иметь никакого долговременного влияния на этнический баланс в США. Однако, для его активистов и сторонников, включая еврейские организации, деятельность которых была критической для прохождения закона, иммиграционная реформа была тем, чем она была всегда: механизмом для изменения этнического баланса в Соединенных Штатах (см. Главу 7).

Тот факт, что еврейские интеллектуалы и политические деятели, описываемые в КК, не утратили своих национальных/этнических лояльностей демонстрирует, что общей тенденции к потере этнической идентичности в Америке не было. Общая тенденция в направлении утраты своей этнической идентичности каким-то образом была присуща исключительно европейцам, но отнюдь не евреям, которые бесспорно продолжают оказывать сильную поддержку своей этнической родине, Израилю, и продолжают демонстрировать сильное чувство единородства – сегодня поддерживаемое высокопрофильными программами, поощряющими браки между евреями. Для моего исследования было бы полезным обсудить принятие евреев протестантским истэблишментом после Второй мировой войны. Все, что я узнал до сегодняшнего дня, также указывает на роль евреев в драматических изменениях в протестантской чувствительности. Недавно я познакомился с книгой Джона Мюррэя Куддихи (1978), «Не обижайтесь: Гражданская религия и протестантский вкус». Глава о Рейнхолде Найбуре представляет особый интерес для размышлений о том, как объяснить принятие евреев и иудаизма белым англо-саксонским протестантским истэблишментом в период после Второй мировой войны. Куддихи концентрирует внимание на возвышении иудаизма до статуса одной из «больших трех» американских религий, вплоть до того, что раввин исполняет свои обязанности во время президентской инаугурации, при всем том, что евреи составляют всего лишь примерно 2-3% популяции. Куддихи спорит о том, что эта религиозная отделка послужила маскировочной окраской и привела к разновидности крипто-иудаизма, в котором еврейская этническая сущность была скрываема, чтобы показать евреев гоям как цивилизованных людей. Частью этого контракта, как признался Найбур, была «упрямая воля евреев жить как особенный народ» - признание важным протестантским лидером того, что евреи могли оставаться народом под внешним слоем религии.

Обе стороны что-то потеряли в этой сделке. Самопрезентация евреев как религиозного сообщества была настолько сильной, что некоторые из них начали всерьез воспринимать идею о сходстве между иудаизмом и протестантизмом, что сделало евреев открытыми перед масштабным дезертирством через меж-этнические браки; и такое дезертирство действительно в определенной степени происходило. Но с недавних пор евреи занялись заделыванием брешей. Наблюдается рост популярности более традиционных форм иудаизма и открытое отвергание межэтнических браков даже среди наиболее либеральных слоев иудаизма. Недавние правила для Реформы Иудаизма подчеркивают важность традиционных практик обращения, которые способствуют минимизации числа обращенных (таких как обрезание), а активная миссионерская деятельность открыто отвергается (7). Создается впечатление, что консервативные религиозные формы иудаизма с течением времени станут занимать все более господствующее положение в Диаспоре и что в еврейской религиозности появится сознательный этнический аспект.

То же, что потеряли протестанты, является гораздо более важным, поскольку я полагаю, что это стало важным фактором для более или менее необратимых этнических изменениях в США и по всему Западному миру. Иудаизм стал безоговорочно принимаем как современная религия, даже несмотря на сохранение приверженности своему этническому ядру. Внешне он подчинился религиозным нормам США, но, тем не менее, продолжил энергично преследовать свои этнические интересы, особенно в отношении вопросов, по которым среди евреев есть значительный консенсус: поддержка Израиля и благосостояние других зарубежных еврейских общин, иммиграция и политика по отношению к беженцам, разделение церкви и государства, узаконивание абортов, и гражданские свободы (Голдберг 1996, стр. 5). Что примечательно, так это то, что богатая, могущественная и высоко-талантливая этническая группа была способна преследовать свои интересы без того, чтобы эти интересы хотя бы раз подверглись открытому политическому обсуждению центральными политическими фигурами, по крайней мере в последние 60 лет – со времени несчастливой речи Линдберга в Дес Мойнсе в 1941 году.

Я полагаю, что Найбур думал, что все, что он теряет – это перспективу обращения евреев в христианство, но подразумевавшееся преуменьшение этнического характера иудаизма стало бесценным орудием для продвижения еврейских этнических целей в США. По сути, преуменьшение этнического аспекта иудаизма позволило евреям победить в этнической войне так, что никто не был  в состоянии даже заявить о том, что это была этническая война. Например, во время иммиграционных дебатов 1940 – 1960-х евреи представляли себя и других как «людей еврейской веры». Они были просто еще одной религией в официально религиозно-плюралистическом обществе, и частью еврейской позы было утверждения о присущем им уникальном универсалистском морально-религиозном видении мира, которое может воплотиться только после принятия иммиграционного закона, но который на самом деле способствовал продвижению специальных еврейских этнических целей. Это универсальное морально-религиозное видение, продвигаемое еврейскими активистами, фактически было требованием протестантам сдержать данное теми слово – требование того, чтобы протестанты полностью, до последнего лоскутка, лишились бы своей этнической идентичности, в то время как евреи могли втайне сохранять свою собственную идентичность при условии цивильного поведения.

Доказательства, которые предоставил Куддихи, указывают на то, что Найбур социализировался в еврейском обществе Нью-Йорка и что получение позиций, которые он занимал – его должность главного протестансткого спикера – было облегчено альянсами с евреями и тем, что его труды хорошо совпадали с интеллектуальной атмосферой Нью-Йорка. Таким образом, поведение Найбура является скорее индикатором еврейского могущества и способности евреев рекрутировать симпатизирующих еврейским целям не-евреев, а не доказательством саморазрушения протестантов. Невозможно недооценивать важность еврейского могущества в интеллектуальных кругах Нью-Йорка во время, когда Найбур делал свои заявления (см КК, passim). Например, Лесли Фидлер (1948, стр. 873) отметил, что «провинциальный писатель в Нью-Йорке ощущает... себя деревенщиной, и пытается приспособиться; и почти пародийная еврейскость, демонстрируемая писателем-не-еврем в Нью-Йорке является странным и важнейшим свидетельством нашего времени» (8).


Related Posts

About author

Аватар пользователя admin